Во всех окнах дома горел свет — не спали. Сквозь пелену мокрых хлопьев за ситцевой занавеской Юрка увидел в горнице темный силуэт матери.

Сердце его сжалось.

Он вдруг понял, что, может, никогда, никогда больше не увидит Валерия.

Юрка подъехал к двери, снял лыжи.

Дверная ручка сквозь варежки обожгла руку. Что скажет он матери? Отца нет — в океане, на печке дряхлый дед, у стола глупенький Васек и мама, и некому помочь брату.

А брат, может, вот сейчас, заблудившись, погибает от холода. Или со сломанной ногой стонет в тундре, и его слышат одни полярные волки да песцы…

А тут еще начинается пурга. Что может быть хуже пурги» в тундре!

Юрка встал на лыжи и побежал к переправе. Авось последняя дорка еще не ушла в Шняково.

Ему повезло. Полузанесенная снегом, она покачивалась на небольшой волне, терлась о сваи. В низенькой рубке машинного отделения громко зевал моторист.

С лыжами в руках прыгнул Юрка в дорку.

— Дядь Вась? — окликнул он моториста.

— Ага… Ты куда в такую погоду?

— Надо.

— Ну как, не объявились еще герои?

— Нет.

— Эко, право, дело. — Моторист опять зевнул.

— Езжайте, дядя Вась, — попросил Юрка.

— Время не вышло. Десять минут еще ждать. Я на расписании. Что, ежели люди рассчитывают на последний рейс?

Моторист говорил, не вылезая из рубки.

Юрка сел на сиденье и больше не произнес ни слова. Десять минут валил на него снег, залеплял лицо, лез за шиворот, а он даже рукой не шевельнул, чтоб отряхнуть его.

Моторист оказался прав: ко времени отхода в дорку спустились с брюги — причала со старыми складскими помещениями на толстых сваях — еще пять человек: зубной врач из поликлиники, редакционная машинистка и трое рабочих из мастерских.

Снег продолжал валить. Сквозь белую завесу смутно проступала плахта, гигантская глыба сопки с плоской вершиной по ту сторону Трещанки.